vilka_by (vilka_by) wrote,
vilka_by
vilka_by

Почти нечаянно

Пьер Паоло Пазолини, писатель, поэт и режиссёр, считал, что литература недостаточно богата в средствах выражения для того, чтобы наиболее полно передавать «образ». Отчасти по этой причине Пьер Паоло взялся за камеру. Мы прочитали об этом и взялись за головы. Как же так? Снимать кино мы не решились, но кое-что всё-таки сделали. Мы взяли десять прекрасных книг и выловили из них читательским сачком текстовых бабочек. Дальше мы представили себе момент, когда крылья начинают движение и от последней буквы отделяется нечто, сродни прекрасному насекомому, оставляя за собой только знак препинания. А чтобы уловить это самое последнее движение, движение отрыва, мы заручились поддержкой не менее прекрасных ловцов таких взмахов, только вместо сачков у них камеры.



Gunārs Binde


фотограф: Gunārs Binde


Однако воспоминания и линия времени часто смешиваются. Нарративность может пагубно влиять на память о минувшем: факты, которые вписываются в нарратив, запоминаются прочно, а всё, что вроде бы выпадает из причинно-следственной цепочки, вскоре забывается. Заметьте: вспоминая то или иное событие, мы всегда уже знаем о его последствиях. Анализируя прошлое, мы буквально не в силах игнорировать позднейшую информацию. Эта элементарная неспособность помнить не подлинную последовательность событий, а нашу собственную их реконструкцию приводит к тому, что история кажется нам задним числом более понятной, чем она была — или есть на самом деле.

Нассим Николас Талеб, «Чёрный лебедь. Под знаком непредсказуемости»


Gunnar Smoliansky


фотограф: Gunnar Smoliansky


Чем вокзал ожиданий шибает бестактно в нос? Не сочтите за жалобу, псиной мокрой и беспризорной преет публика в массе своей. Разболелись от гололёда у нас подмышки, замути взоры мигрень. Навещаем с устатку путейную тут питейную — лечимся. Ты куда теперь, Алфеева я спросил.

Саша Соколов, «Между собакой и волком»


Peter Turnley


фотограф: Peter Turnley


Был тот же час, что и теперь. Они сидели, прислушиваясь к музыке тишины, пока на них медленно опускались сумерки. Внутри неё происходило что-то важное, он не знал, что именно, но понимал, что не следует ей мешать. В какой-то момент она поднялась и встала у него за спиной. Он ожидал, что она возьмёт в ладони его голову и прижмёт к себе, его слух тянулся к ней, для него живот женщины всегда звучал как тибетская бронзовая поющая чаша, наполненная фруктами.

Питер Хёг, «Тишина»


Lorenzo Castore


фотограф: Lorenzo Castore


…Ариадна Эфрон писала про свою мать: «Признававшая только экспрессии, никаких депрессий Марина не понимала», — так можно сказать и про тебя. Ты с удовольствием обустраивал дом — везде, где бы мы ни жили. Но глубокой потребности в этом у тебя не было. И если ты не спал до трёх часов ночи, то не потому, что тебе мешали духота или уличный шум, а потому, что ты работал. Или говорил со мной. А может быть, покуривая самокрутки с «Голуазом», ты просто болтал со своими демонами.

Карина Добротворская, «Кто-нибудь видел мою девчонку? 100 писем к Серёже»


Monica Denevan


фотограф: Monica Denevan


Комментировать себя — какая скука! Выход был только один: переписывать себя — издалека, очень издалека, из нынешнего момента; прибавлять к своим книгам, воспоминаниям, текстам новый акт высказывания, никогда не зная, то ли я говорю о своём прошлом, то ли о настоящем. Тем самым я набрасываю на уже написанные произведения, на тело и корпус текстов прошлого какую-то лёгкую, едва касающуюся их лоскутную ткань, рапсодическое покрывало из сшитых кусочков. Нимало не углубляясь, я остаюсь на поверхности, потому что на сей раз речь идёт обо «мне» (о моём «я»), тогда как глубина принадлежит другим.

Ролан Барт, «Ролан Барт о Ролане Барте»


Zoltán Vancsó


фотограф: Zoltán Vancsó


Он открыл альбом для эскизов, маленький и самый любимый, на последних страницах — вчерашних, сегодняшних. Вот конус горы и тёмные тени скал. Гора у него будто исказилась гримасой, будто кричит от боли. Вот источник: в полукруге камней на горном склоне сгустились чёрные тени, выше — пылающий кроваво-красный гранат в цвету. Он один поймёт это шифрованное послание самому себе, эти поспешные, неутолимые попытки схватить мгновенье, наскоро черкнуть для памяти каждую ту секунду, когда природа и сердце замирали в новом и громком созвучии.

Герман Гессе, «Магия красок. Акварели из Тессина, заметки и стихи»


Paul Strand


фотограф: Paul Strand


На дне моих глазниц гнездятся пауки
Их пестует пастух, к двери моей приникши
И слёзы из листка вдруг брызнут как из ниши
Фонтана, оросив ладонь моей руки.

Жан Жене, «Стихотворения»


Salvatore Piermarini


фотограф: Salvatore Piermarini


Позывной сигнал не прозвучал ещё и трёх раз, а Спенглер уже отмахал половину квартала, пробираясь в толпе, как футболист на поле. Впереди на углу, метрах в тридцати от него, одиноко стояла скромная девушка лет восемнадцати или девятнадцати, лицо у неё было нежное и усталое, немножко испуганное и совсем особенное. Она ждала автобуса, который должен был увезти её домой после работы. Даже на бегу Спенглер заметил одинокую фигуру девушки и, как ни торопился, успел подумать, что эта девушка — воплощение одиночества на земле. Поддавшись внезапному порыву, он быстро подбежал к девушке, на миг остановился и нежно поцеловал её в щеку. Прежде чем снова пуститься в путь, он сказал то, что ей необходимо было услышать:
- Вы самая прекрасная женщина на свете!

Уильям Сароян, «Человеческая комедия»



Tod Papageorge


фотограф: Tod Papageorge


С юности Том Уэйтс преклонялся перед той дисциплиной, которую привносили в свою работу создатели классической американской песни: Ирвинг Берлин, Коул Портер, Джордж Гершвин, Сэмми Кан, Лоренц Харт. Песни их — карта американской жизни XX века, войны и мира, любви и депрессии. Через радиоэфир и киноэкран этот шепот музыкальной магии стал достоянием всего мира. Но хотя магию он ощущал не меньше прочих, Уэйтс был также способен оценить мастерство и прагматизм старых мастеров. Одного из любимых авторов Синатры, Сэмми Кана, однажды спросили, что в процессе написания песни является первичным — текст или мелодия. Его ответ был не только смешным, но и честным: «Телефонный звонок!»

Патрик Хамфриз, «Множество жизней Тома Уэйтса»



Salvatore Piermarini


фотограф: Salvatore Piermarini


Поскольку свет — отчасти божественный — присутствует в мире всюду, сам мир, вселенную, можно рассматривать как систему символов, огромный иероглиф, в котором зашифрован смысл божественного... Таким образом, видимый мир опять-таки оказывается миром следов, посредством которых невидимое отпечатывается на видимом.

Розалинд Краусс, «Фотографическое: опыт теории расхождений»

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments